
Запись дискуссии Открытого лектория «Культура 2.0», специального проекта Российского фонда культуры, отвечает на вопрос, как взаимодействуют искусство и наука: что такое сайнс-арт (sci-art), сколько науки должно быть в искусстве и может ли такое искусство быть понятным широкому зрителю. На вопросы ведущей отвечают два эксперта: куратор Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина и медиаисследователь, искусствовед, преподаватель Института медиа и Школы дизайна Высшей школы экономики.
Разговор пригодится кураторам, сотрудникам музеев и галерей, художникам, преподавателям и студентам — всем, кто хочет разобраться в научном и технологическом искусстве.
Если рассматривать сайнс-арт как часть медиаискусства — практики, которая использует технологические средства в качестве выразительных, — то его корни уходят далеко в прошлое, к первым опытам экспериментальной фотографии. Как самостоятельная территория, где встречаются наука и искусство, направление сложилось в 60–70-е годы XX века, а в 80-е число проектов стало стремительно расти. Толчком куратор называет открытость научного знания: чем прозрачнее становилась сфера исследований, тем больше экспериментов появлялось в визуальных искусствах, музыке, кинематографе.
Жанры определяются тем, какую дисциплину художник берёт как источник идей или выразительное средство. В дата-арте материалом служат массивы данных: из них создают визуальную и звуковую часть инсталляций. В био-арте художник работает с биоматериалами и оказывается на территории, где ведут исследования генетики и биоинженеры. Куратор приводит пример Австралии: в университете Перта есть магистратура, выпускник которой получает диплом и художника, и специалиста по биоинженерии.
В России, по словам куратора, на момент записи активнее всего развивалось искусство на базе нейросетей. Художники работают с тем, что называют слабым искусственным интеллектом, — в основном это машинное обучение. Среди молодых авторов эта практика самая массовая, а выводы художников могут быть полезны тем, кто такие технологии разрабатывает.
Эксперты сходятся в главном: у произведения должна быть сильная концептуальная основа, и опираться она должна на научную базу — концепцию, идею или теорию. Работу, построенную на спекуляции, к сайнс-арту отнести нельзя: произведение должно быть принято профессиональным сообществом и со стороны науки, и со стороны культуры. Обратную связь учёных куратор считает даже более важной, чем художественность: многие работы направления минималистичны.
Медиаисследователь предлагает смотреть на это как на отрезок, а не точку. На одном его конце — искусство, которое граничит с опубликованной научной статьёй: мысленный эксперимент Шрёдингера с котом мог бы стать арт-объектом. На другом — работы, где научная парадигма переосмыслена так сильно, что учёные относятся к ним критически. Ориентир даёт социология науки — работы Бруно Латура и Стива Вулгара о жизни лаборатории: по тому, как лабораторные практики переходят в галерею, можно судить, насколько работа научна, а насколько спекулятивна.
Частью современного искусства сайнс-арт стал недавно: переломом куратор называет пандемию, до которой цифровые практики оставались на обочине арт-рынка.
Сайнс-арт часто называют способом популяризации науки, но это не научно-популярный жанр в привычном виде. Научпоп рассказывает о сложных концепциях простым языком — и неизбежно запаздывает. Учёный планирует исследование, обсуждает его на конференциях и публикует: это полтора–два года. Затем пишется монография — ещё 5–6 лет. Научно-популярная книга или сюжет отстают от переднего края на 6–8 лет. Художник, работая вместе с учёным, позволяет приблизиться к этому краю. Правда, возникает «непонимание в квадрате»: зрителю трудно и с современным искусством, и с современной наукой. Поэтому речь идёт не о простом знании, а об эмоциональном вовлечении в исследование.
Доступно ли это неподготовленному человеку? Куратор уверена: да, любому любознательному уму, а подросткам, у которых меньше стереотипов, — возможно, даже проще, чем взрослым.
Классическая арт-медиация здесь подходит не всегда: зрителя важно погрузить в то научное знание, с которым работает автор. Медиаисследователь разбирает со студентами связку «арт-объект — медиатекст — аудитория». Медиатекст — это условная инструкция к произведению: сопроводительный текст или QR-код, ведущий на интервью с художником либо с учёным, чья концепция использована. Интерактивность объектов тоже пришла из лаборатории: художник делает зрителя коллегой по исследованию.
Медиаисследователь сравнивает художника этого направления со средневековым алхимиком, который был сразу и химиком, и физиком, и биологом, и философом. Школы, чьи выпускники чаще всего встречаются ему на выставках, — Высшая школа экономики, ИТМО и МИСИС. Куратор добавляет Школу Родченко, где на отделении новых медиа преподают методологию, позволяющую перейти из современного искусства к работе с технологиями. Главное, что даёт профильное обучение, — возможность оказаться внутри сообщества.
Счёт выпускных работ идёт на десятки, и на выставках всё больше молодых российских авторов. Многие выпускники за время учёбы получают и вторую профессию — интерактивный дизайн, программирование, компьютерную графику — и работают в коммерческой среде.
Выставочная жизнь сместилась в независимые и небольшие галереи, в том числе при Высшей школе экономики и ИТМО. А вот хранение таких произведений системно не организовано, и художники сами размещают работы в открытых базах.
Учёные относятся к сотрудничеству по-разному. Удачный пример из практики куратора — лаборатория об искусственном интеллекте и музыке для фестиваля в Токио: в команду вошли специалисты Российской академии наук и японские исследователи, и после проекта они продолжили сотрудничество.
Может ли такое искусство стать городским? Куратор отвечает: да. Её пример — выставка «Визуальный поворот», которая на момент записи шла на Останкинской башне в Москве: там показали работы, созданные художниками в соавторстве с нейросетями. Кроме медиафасадов, подходят парковые зоны и городской ландшафт: есть работы, в которых выразительным средством служат растения.
В разговоре звучат и сложности: научную установку трудно разместить на улице, поэтому городские проекты скорее связаны с наблюдаемыми физическими явлениями, например с астрономией под открытым небом. Один из примеров — проект «Цианометр» коллег из Словении, показанный в Петербурге: инсталляция измеряла загрязнённость окружающей среды и показывала данные зрителям.
Сфера искусства и науки растёт и за пределами столиц. В Новосибирске на территории Новосибирского государственного технического университета с помощью искусственного интеллекта и робототехники создано масштабное граффити, в Казани проходили выставки нейросетевого искусства.
Вопрос о допустимом острее всего стоит в био-арте. Эксперименты, затрагивающие человека, ограничены законом, и радикальные перформансы, известные по зарубежной практике, в России вряд ли были бы возможны. Куратор видит в таких работах этап взросления жанра: первопроходцы исследовали границы этики и тем самым их обозначили. Так ребёнок изучает пределы возможного, а затем успокаивается. По её наблюдению, художники обращаются к подобным идеям всё реже: границы уже обозначены, а направлению больше полувека.
Куратор советует трёх авторов. Маршалл Маклюэн объясняет, как сформировалась современная реальность. Оливер Грау, искусствовед и историк медиаискусства, писал о виртуальном искусстве. Третий автор — РоузЛи Голдберг, исследовательница истории перформанса. Из российских авторов оба эксперта называют Дмитрия Булатова.
Медиаисследователь добавляет обзор «Why Science Needs Art» о том, почему науке нужно искусство, и книгу Латура «Политика природы. Как привить наукам демократию». Самый простой шаг — сходить на ближайшую выставку научного искусства в Москве или Петербурге и увидеть всё своими глазами.
Смотрите запись дискуссии «Искусство и наука: что общего?» Открытого лектория «Культура 2.0» на видеоплатформе Лео Классика и узнайте больше о том, где встречаются искусство и наука!