
Это полуторачасовая дискуссия Открытого лектория «Культура 2.0», организатор которого — Общероссийская общественно-государственная организация «Российский фонд культуры». Тема — каким должен быть современный музей: возможен ли диалог современного искусства с классической экспозицией, как вывести экспонаты из этнографического формата и интерпретировать их с учётом потребностей времени.
Говорят заведующий отделом этнографии русского народа Российского этнографического музея, креативный директор выставочных проектов Музея транспорта Москвы, художник и куратор выставки в Серпуховском историко-художественном музее и директор «Граунд Солянки». Запись полезна кураторам и всем, кому интересно, как музеи становятся современнее.
Этнограф начинает с провокации: почти сорок лет назад канадский антрополог Майкл Эймс написал, что этнографический музей — прибежище для неудачников, и отголоски того спора слышны до сих пор. Сам он 35 лет работает в музее и признаёт: это консервативный институт, созданный сохранять, а сотрудники волей-неволей превращаются в «консервы». Его метод — из всего, что окружает, делать проблему.
Стереотип «музей о тряпках и прялках» он разбирает на примере стола. В евроцентричном мире у стола четыре ножки, хотя устойчивее три точки опоры, и в центральноазиатских, балканских, южноамериканских культурах столы трёхногие. Этнография — наука о культурных альтернативах, этим она и может привлечь молодёжь. Другая культура — не отсталая, а другой путь развития со своей прагматикой. А музей — волшебное пространство: стоит топору переступить порог, и он уже экспонат.
В конце восьмидесятых издатель из Нанкина, скучавший в Эрмитаже и Петергофе, попал в хранилище дерева и керамики и увидел архаичные поморские куклы. «Это лучше, чем Пикассо. Почему вы это не показываете, а показываете матрёшки?» — спросил гость, знаток первобытного искусства.
Хлебной лопатой как шедевром не любуются, ей нужен контекст. Но на Западе с сороковых–пятидесятых коллекции стали описывать в терминах художественной культуры, а Франц Боас, отец-основатель американской антропологии, одним из первых увидел, что искусством индигенных культур можно восхищаться. Обратная сторона — парижский Музей на набережной Бранли: маски, тотемные столбы и лодки показаны как шедевры, но без культуры и конкретных людей.
Старые музейщики считали настоящими вещи начала XX века, и в фондах образовался провал второй половины столетия. Пример — колыбель: в русской традиции она подвесная, крепится к очепу — шесту, воткнутому в стену избы, — и не касается пола. Очепы не собирали как некрасивые: на 400 русских колыбелей в музее один очеп. А потом коллега — та самая, что возражала против сбора современных вещей, — привезла из экспедиции колыбель на рессорной пружине от трактора или комбайна, заменившей очеп. Через сто лет по ней поймут, как качали детей в XX веке.
Здесь же — об экомузеях, где экспонаты продолжают жить: в деревне Архангельской области женщина берёт из музея свой ковш на свадьбу дочери, а потом возвращает обратно. Для классического музея это немыслимо — отсюда и ощущение фальшивости экспозиции, для которого антрополог Альберт Байбурин нашёл метафору «зоопарк вещей». Вернуть свежий взгляд помогает приём инверсии, подсмотренный в крестьянской культуре: перевёрнутая вещь теряет утилитарную функцию и становится знаком. Так и в музее: переверни привычный предмет — и на первый план выйдут его конструкция, эстетика, эмоциональный образ.
В 2021 году в Российском этнографическом музее прошла выставка «Сырое и приготовленное» — по словам ведущей, самый яркий опыт совмещения современных практик с классической экспозицией. Сотрудники, признаёт этнограф, отнеслись к ней по большей части скептически: в архаичную экспозицию вписали артефакты, и одни вошли органично, а другие смотрелись чужеродно. Зато провокация заставила задуматься, должна ли экспозиция быть динамичной или устойчивой, а споры спикер считает уже достижением.
Как работает современное искусство в классическом музее, рассказывает куратор выставки в Серпуховском историко-художественном музее. Концепция — коммеморативная практика: горожане не замечают точек памяти города, и их хотели явить и горожанину, и туристу. От «интуитивно-поэтического метода» с его атмосферой из цитат команда отошла. Зрителю оставили открытое поле интерпретаций, ведь конфликт идёт не между современным и классическим искусством, а внутри восприятия зрителя. С сотрудниками музея конфликта не возникло. Удалось ли сделать работы актуальными вне музейного контекста, покажет время: куратор вспоминает слова Ирины Александровны Антоновой о том, что со временем современное искусство разделится на искусство и то, что к нему относиться не будет.
Креативный директор Музея транспорта Москвы описывает музей как исследовательский центр, который через прошлое изучает настоящее, чтобы представлять будущее. Выставка про гараж исследовала, как люди используют 18 квадратных метров, предназначенных для машины. А беспилотное такси однажды тоже станет экспонатом.
История «самавто»: в 1960-е машина была доступна немногим, а модельный ряд — невелик. После Американской национальной выставки 1959 года в Москве по рукам советских инженеров разошлись зарубежные автомобильные журналы, и те в гаражах, на заводах и даже в комнатах своих квартир собирали собственные автомобили, которые потом регистрировали и выпускали на дороги. Часть технологий самавто пришла в отрасль годами и десятилетиями позже.
На момент записи музей ещё строился на Новорязанской улице, 27, — открылся он в сентябре 2026 года. В планах были два этажа постоянной экспозиции: о наземном и о подземном транспорте. Вагоны метро на рельсы уже не выйдут, это архивация образа; другие экспонаты продолжают появляться на улицах, потому что транспорт — объект сохранения, а не консервации. Главное — чтобы сохранение не превратилось в бальзамирование. В павильоне на ВДНХ в зале об актуальном спрятали «художественные пасхалки» — неподписанные работы современных художников. Транспорт становится бесшовным, и вместе со ступенькой сантиметров в сорок, тарахтением и видом с двухэтажного автобуса уходят ощущения, которые музей хочет сохранить.
«Граунд Солянка» — государственная музейно-выставочная площадка современного искусства, на момент записи проекту исполнялось десять лет. Музеефикация здесь становится приёмом. На выставках «Заводы. Прямая речь» в Екатеринбурге и «Запахи, звуки завода» в Перми директор площадки с художниками музеефицировала запахи, звуки, световые состояния заводов и найденные на фабриках объекты. Музей работает как код: всё выставленное избранно и важно. Люди, которые поколениями работают на заводах, плакали: почти ненавистные им предметы стали объектом любви художника.
Звуки восьми заводов собирали с саунд-артистами и композиторами, Пётр Айду воспроизвёл их инструментами и голосом. А потом директор пермского музея PERMM Наиля Аллахвердиева сообщила, что один из старейших заводов Перми закрылся навсегда — собранные звуки стали всем, что от него осталось. Вывод: музеефикация — это и сохранение, и популяризация, а популяризация эффективнее через эмоцию.
Как музей современного искусства, «Солянка» коллекционирует звук, и экспонат здесь — состояние человека в инсталляции. Чтобы через сто лет «послушать» работу Олега Макарова, нужно описать расстояние между источниками звука, свет, температуру.
Выставка «12 признаков живого» сделана в год столетия Биологического музея имени К. А. Тимирязева в павильоне на ВДНХ, куда директора «Граунд Солянки» позвал курировать проект глава музея Игорь Степанович Рябоконь. На павильоне было написано «Геология» — отсюда и тема: чем живое отличается от неживого. Жизнь в экспозицию внесло искусство: личинки жука, поедающие пенопласт под контактными микрофонами, фикус с датчиками, флорариум для работ Марины Алексеевой. В выходные на выставку приходило от 700 до полутора тысяч человек в день. Так современные музеи Москвы и современные музеи России получают живую экспозицию.
Вспоминая Дюркгейма, этнограф ставит вопрос о сакральности: сакральная вещь — та, до которой нельзя дотронуться, и музейное «руками не трогать» подходит идеально. Но сегодня экспонат осваивают тактильно, через запах, звук, даже вкус — не десакрализирует ли это музей? Креативный директор Музея транспорта Москвы отвечает: пока можно сохранить функцию, сакральна она, а когда нельзя — сакральным становится образ, деталь или технология. Этнограф добавляет: музей — постоянный ритуал, где вещи меняют функцию на знаковую, а сенсорный поворот в антропологии учит, что чувства помогают не только познать, но и понять. Всё, что вы видите в музее, касается вас — в этом его актуальность. Итог подводит ведущая: только музей поможет и сохранить, и понять нашу современность.
Смотрите запись дискуссии «Актуальность vs музей. Традиционность vs современность» Открытого лектория «Культура 2.0» на видеоплатформе Лео Классика и узнайте больше о том, как музеи становятся современнее!