Это «Ленфильм». Здесь много лет работал Сергей Овчаров — известный российский кинорежиссёр, избравший для себя чудаковатый лубочный стиль и лёгкую, как бы нарочитую дурашливость. Его картины почти всегда посвящены людям маленьким — точнее, маленьким русским людям.
И тут же возникает парадокс, ради которого этот фильм, судя по всему, и снят. Кино Овчарова обращено к народу, к самой широкой публике, — а сам он сегодня почти неизвестен: критики и продюсеры его фильмы обходят стороной.
Дальше говорит он сам. Пересказывать его бесполезно, поэтому ниже — по возможности его словами.
Первое, что он помнит, — свет.
«Мне четыре года, я еду в поезде, и раскалённый уголёк с дымом из трубы паровоза попал мне в глаз. Помню ослепительный свет».
А почти сразу за этим — второе: он видит на экране в парке Чарли Чаплина, который убегает от полицейских, и просто умирает от смеха.
«Вот эти две вещи — странный уголёк и Чаплин — очень сильно на меня повлияли».
Из этой пары, если вдуматься, и вырос весь его кинематограф: ослепительная вспышка, от которой больно, и клоун, от которого смешно, — и то и другое одновременно.
Отец и мать у него деревенские, из села Августовка Самарской области. Родня работала конюхами, стада были огромные. Он ездил туда в детстве и был потрясён: думал, что все крестьяне — какие-то спокойные, благородные люди.
В ночное ходили и дети — ему самому было шесть лет. И вот здесь начинается то, ради чего этот эпизод в фильме есть. Мальчик впервые увидел степь — и вдруг понял, что стоит на планете: горизонт вокруг на все 360 градусов, куда ни повернись. Чем дальше отходишь от костра, тем круглее становится земля: отойдёшь в сторону — и костерка уже не видно.
Ночью звучит всё: какие-то животные, насекомые, цикады, птицы. А звёзд мириады, и они падают сотнями прямо на глазах — сотнями, вы можете себе представить.
Собственное его определение: как будто прилетел на другую планету. Были в деревенском детстве и тяжёлые события — по его словам, они тоже помогли ему «утончить душу».
Кино пришло из книги. Ему подарили огромную детскую энциклопедию про искусство, а там — большие фотографии павильона, в котором для съёмок построили Кремль.
Потрясла его не картинка, а машинерия: что-то марсианское — внизу Кремль, а наверху балконы, экраны, камеры. Камеру он вообще не мог видеть спокойно — его начинало трясти.
Учиться при этом не получалось совершенно: все промокашки были изрисованы. Кино он заболел всерьёз и навсегда.
А каким оказался кинематографический мир, объясняет одна сцена. К ним на занятие пришёл Рошаль, только что вернувшийся из Индии, — в индийской одежде, в которую его там нарядили. Строгий институт, серьёзные разговоры — и вдруг входит человек в белом и начинает хохмить и веселить.
Овчаров смотрел на него и думал: боже мой, а где такие люди? Определение он подобрал точное: интеллектуальный скоморох, Будда-скоморох. И признаётся, что был в шоке.
Историю с Панфиловым он рассказывает как притчу.
Его позвали в кабинет руководителя курсов Кокоревой, где сидел Панфилов, — зашёл он в трепете: настоящие большие, легендарные люди. Панфилов посмотрел на него и спросил: почему ты так плохо одет? На улице стоял страшный холод, собачья осень. А другого у него просто не было.
«Я возьму тебя к себе учиться в мастерскую, но с одним условием: что ты будешь тепло одеваться. Вот мой шарф». Шарф был хороший, качественный — как всё, что этот человек любил: и в жизни, и в кино. Потом добавились перчатки — шикарные, из какой-то кожи, тёплые. В таких, смеётся Овчаров, и на улицу-то выйти было страшно.
А потом прозвучало настоящее условие.
Кино — очень страшная работа, стрессы там зашкаливают, надо бороться, а ты художник, ты рисуешь; в кино другой вид искусства, там всё очень жёстко. «Поэтому учить я тебя буду так, как рыбак учит своих детей: он бросает их с лодки. Если человек тонет — он не сын рыбака. А если всплывает — всё, он будет рыбаком».
И финал: я создам тебе такую модель жизни, что, когда ты отсюда выйдешь, тебе всё будет нипочём. Но извини — это будет очень жёстко.
Он приходил на курсы к пяти утра и стоял, ожидая. Однажды Светозаров приехал из Питера ранним поездом и не поверил своим глазам: «Ты что здесь стоишь? До занятий три часа! Ты что, больной?» А Овчаров просто боялся: вдруг опоздает, вдруг что-то произойдёт, вдруг это чудо закончится.
Поступление — самый смешной эпизод фильма.
Приёмная комиссия — 40 человек, и, как он говорит, 40 великих людей: операторы, известные актёры, каскадёр, который каждый день приезжал на новой необычной машине. Овчаров испугался ещё в коридоре: они же старые, посмотри какие, а я кто — пионер.
В аудитории всё устроено хитро. Он входит, видит гору стульев, слышит хохот и не может понять, откуда тот идёт: комиссия видит его в зеркалах, а он их — нет.
Вопрос достался про цирк: назовите десять романов о цирке. Он вспомнил, что цирк есть в «Трёх толстяках», — и понял, что десяти не наберёт. И тогда предложил: а давайте вы назовёте мне эти десять, а я вам назову двадцать.
Комиссия приняла вызов и начала перечислять. Одна из актрис подытожила: ну вот видите, вы не можете, вы молчите. Своё состояние он описывает коротко: умирать так умирать — с музыкой.
Продолжение оказалось долгим. Лет пятнадцать после выпуска курсы снились ему чуть ли не каждую ночь — во сне он опять поступал и опять учился. Пока во сне же ему не сказали: «Серёжа, ну сколько можно, люди же вместо тебя не учатся».
Нескладуха — это частушка навыворот: один пляшет и выкрикивает любую строчку, а другой тут же, в танце, придумывает вторую. И чем абсурднее, тем лучше — вплоть до коровы с чемоданом, которая плывёт по селу.
Так он и решил назвать дипломный фильм. Объяснение простое: нескладуха — это наша нескладная жизнь, но хоть она и нескладная, мы живём.
Снять он задумал так, чтобы непонятно было, когда всё это происходит. И понял, что в экспедицию надо убегать срочно: наступали времена, когда такое снимать бы уже не дали — требовали современное.
Дальше — почти комедия положений. Всё было утверждено, натуру выбрали на Валдае, и он скомандовал: садитесь в автобус, поехали. Все сели. И в этот момент из директорского секретариата выбегает девочка и радостно кричит: закрыли, закрыли! Он стоял у двери, и на вопрос группы, что она кричит, ответил: желает нам хорошей дороги. Дверь закрылась, автобус тронулся — она так и не поняла, почему они уехали.
Снимать пришлось всего за несколько дней. Когда фильм был готов, все говорили: какой чудный фильм, — и разговоры о «современном» сами собой закончились. Картину показывали в кинотеатрах. А вот следующие его работы надолго ложились на полку.
Историю про цензуру он рассказывает без обличения, скорее с недоумением.
Одну картину не выпускали, и он не мог понять, за что. Оказалось, обиделся космонавт: почему у вас крепостные улетают — это издевательство над космонавтикой. Ответ у него был готов: так ведь в фольклоре всегда так, там и Змей Горыныч идёт в горисполком справку брать; это средневековая смеховая культура, она есть во всём мире.
Второй случай объяснил Дмитрий Сергеевич Лихачёв — он писал отзывы на его картины и был у него главным консультантом. В фильме показана народная игра, где старого перековывают на молодого, а в стране тогда один за другим уходили пожилые руководители — кто-то и принял это на свой счёт.
Была и третья причина: в Госкино боялись подписывать фильм, в котором нет привычного сюжета. А там был обвал народной поэзии — анекдоты, песни, частушки, легенды. Композицию он объясняет через живопись: как на картине Пиросмани, где в одном кадре и разбойники грабят, и люди поют, и свадьба, и похороны, — вся страна, весь мир одним кадром.
При этом фильм оказался зрительским — в этом, говорит он, и юмор.
И отдельное признание, из которого понятно, чего всё это стоило: если бы не Герасимов, не Ростоцкий, не Бондарчук-старший, его бы вообще выгнали из кино.
Между картинами он сидел без работы: голодал, холодал, плакал, рыдал, подушку кусал.
А потом человек, которого он почти не знал, стал министром — и позвал его к себе. Овчаров пришёл, сел и молчал минут пять. «Что вы хотите снять? Неужели у вас ничего нет?» — «Есть». — «Ну скажите». И он сказал: «Левшу».
Реакция была бурная: да вы с ума сошли, «Левшу» хотят снимать и Ролан Быков, и Климов — все хотят! Ты чего-нибудь другого не мог? Он ответил: нет, только это.
И тут нашёлся аргумент, который всё решил. Они хотят уже столько лет — и не снимают. Значит, можно спросить у них разрешения и отдать постановку тому, кто снимет сейчас. Разрешение взяли.
А дальше — то, что он вспоминает лучше всего. Он вышел и пошёл по Москве. «Иду и рыдаю. Иду не знаю куда» — не мог поверить, что вот так, оказывается, бывает: что дело можно просто взять и получить.
Почему «Левша» — фильм именно такой, он объясняет через жанр.
В сказе рассказчик — низовой герой. Лесков прикинулся человеком из оружейной мастерской и от его лица написал всю историю: народ ведь с царём не общается, у него свои представления, и в них всё наоборот. Отсюда и один голос — голос сказителя.
В фильме это его собственный голос. И тут выясняется предыстория: ещё в институте культуры он «коллекционировал» людей — походки, голоса. Они с другом включали телевизор и озвучивали чужие фильмы, стараясь попасть в артикуляцию героев. Баловались, хулиганили — а пригодилось.
Здесь же он впервые применил движущуюся форму: картина начинается как площадной фольклорный театр, а потом всё уходит всерьёз. Сцену с замёрзшим Левшой, покрытым льдом, снимали по-настоящему, до самого утра.
И финал, который звучит в фильме по Лескову: скажите государю, что у англичан ружья кирпичом не чистят — пусть и у наших не чистят, а то, храни бог войны, они стрелять не годятся. С этою верностию Левша и помер. А собственное имя его, подобно именам многих величайших гениев русской земли, навсегда утрачено для потомства.
Про эту картину он говорит как о самом надрывном периоде.
Они холодали и голодали так же, как их герои, — но при этом им было хорошо. Потому что спасались друг другом: никто не пропадал в одиночку, не лежал на диване, ковыряя стенку. Замерзали страшно, после съёмок трясло, будто лёд был в костях.
Время было тяжёлое, и описывает он его одним образом: будто все опустились на самое дно, почувствовали ногами ил — и вот тот момент, когда от дна отталкиваешься.
Отсюда и решение, которое кажется художественным приёмом, а на самом деле было способом сохранить достоинство. Денег не платили, еды не было никакой — и они дали себе зарок, вроде обета молчания: сделать фильм без единого слова. Потому что слова уже не работали. Все говорили — и ничего не происходило. Значит, хотя бы мы болтать не будем, а будем делать кино.
Героя своего он объясняет точно. Тот не просто бездомный — он несчастный человек, потому что он дилетант.
Поэтому в «Барабаниаде» звучит классическая музыка с плохих, шипящих, скрипучих, царапанных пластинок и кассет, найденных где-то на помойке: чтобы было видно, что эталоны высокого искусства существуют. А герой, кроме ударов не в ритм по барабану, ничего не умеет — у него даже слуха нет, он вообще не попадает.
Но он чувствует себя причастным. И не понимает, что смешон. И не надо, добавляет режиссёр.
Овчаров всю жизнь снимает про маленьких людей и на прямой вопрос, любит ли он их, отвечает коротко: «Я сам маленький человек». И дальше — то, что для него признак человека творческого: все мы вышли из гоголевской шинели.
А рядом — история про очень успешного продюсера. Ко мне, говорил тот, приходят молодые режиссёры и обещают снять про бедного, маленького, безденежного человека. Но при этом им нужен огромный гонорар, люкс и всё остальное. Так как же вы будете снимать про маленьких людей? Может быть, вам про богатых снять?
Вывод Овчарова: если ты сам так не живёшь — внутренне и внешне, — то как ты будешь этим людям сострадать? Да и себе тоже.
«Мифы» начинались весело, как капустник. На съёмках всё оказалось иначе: фараона снимали в жуткий холод, и краска для боди-арта отваливалась с актёров как штукатурка, а во время съёмок Геракла, наоборот, наступила египетская жара, и любая одежда казалась медвежьей шубой.
Фестивальная судьба вышла обидной. Картину пришлось сокращать под фестивальный формат — до десяти минут. Её взяли в Канны, но в итоге руководители фестиваля, обнимая режиссёра, объяснили, что могут показать только финал — две минуты или даже одну. На это он не согласился.
Премьера «Сказа про Федота-стрельца» прошла на фестивале архивного кино. Критики ожидали увидеть весёлую безделицу — и были озадачены горьким привкусом картины.
Замысел он объясняет временем: люди вдруг начали делиться на своих и чужих, и он понимал, чем это может обернуться. Поэтому весёлая сказка и стала серьёзным высказыванием.
Реакцию автора пьесы он передаёт с удовольствием. Леонид Филатов сказал: «Серёжа, я написал просто весёлую шутку, а ты сделал такую горькую метафору — я даже не знал, что из этого можно так сделать». А финал, вымаранный когда-то цензурой, режиссёр восстановил: его нет ни в одной книжке.
В его экранизации «Вишнёвого сада» гувернантка Шарлотта и старый слуга Фирс стали почти главными героями. Это шокировало.
Про реакцию критики он рассказывает анекдот. Один критик сказал: «Я такого же роста, как Чехов». — «Нет, он выше». — «На сколько? На пять сантиметров?» — «На метры». Все вокруг засмеялись. «Это была моя ошибка», — признаёт Овчаров: критик ему этого не простил.
Наблюдение у него при этом трезвое: в кино очень жёстко относятся к тому, когда классику «слишком трактуют», а сделай то же самое в театре — никто слова не скажет. Персонажи же обычно укладываются в клише: плачущая Варя, арлекин, который почему-то Шарлотта.
Исторический фон он держит в голове постоянно: 1904 год, первые крестьянские бунты, а впереди 1905-й и 1907-й.
А на съёмке случилось чудо. Снимали спокойно, потихоньку поднимаясь, — и вдруг побежали облака, и тени понеслись по земле одна за другой с бешеной скоростью. Скорость при этом не увеличивали: просто дул ветер, и облака перекрывали солнце. Получилось инфернально. «Вот какое оно, кино», — говорит режиссёр.
И трактовка финала, ради которой всё и затевалось. Утонувший мальчик, сын хозяйки, — его душа всё время летает, и вентилятор в кадре крутится не просто так. В доме бросили не только Фирса: бросили и этого ребёнка, чья могила останется безвестной. Фирс прячется в тот самый знаменитый шкаф — тот, у которого есть свои секреты. Свободу ему дали, но он остаётся: я здесь умру. Он патриот этого дома.
А к нему прилетает дух ребёнка. И умирает он улыбаясь.
Смотрите фильм «Сергей Овчаров» на видеоплатформе Лео Классика и узнайте больше о том, как снимали «Нескладуху» в бегах, как режиссёр получил постановку «Левши» и почему «Барабаниада» сделана без единого слова!